НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

(1) Лидингенхейм.
Август 1943 года

        Лотарингия. Маленький городок Айанж. Концентрационный лагерь Лидингенхейм. Здесь Воронкову выдали башмаки на грубой подошве и порцию мутной жижи с гнилой картошкой.
        К лагерному рациону человек привыкает. Обувка так себе, но терпима. А вот когда стали номер накалывать на тело, Макар вышел из себя.
        — Я не скот!— гневно запротестовал он.
        — Я! Я!— оскалился эсэсовец.— Ти не есть скот, скот — это хорошо. Ти есть швайн! Руссиш швайн!
        Макар потерял самообладание. Сейчас он схватит этого сытого, пышущего здоровьем блокфюрера и будет рвать ему горло…
        Пленный сделал шаг вперед, и эсэсовец зацарапал лакированную кобуру пистолета. В этот миг на плечо Макара легла рука соседа по нарам, которого все звали Грузином. Никто, даже в канцелярии лагеря, не знал его фамилии. Был он молчалив, замкнут, но пленные тянулись к нему, чувствуя силу, волю, убежденность. Даже здесь Грузин занимался гимнастикой.
        — Отставить, сержант,— твердо сказал Грузин.— Выдержка — это тоже оружие.
        Кто он был, этот человек? Известно одно — летчик и, судя по возрасту, в немалом чине.
        Кто Грузин? Этого изо дня в день добивался щеголеватый Валька Каин, в прошлом лейтенант-кавалерист Кучеренко. В ладной командирской гимнастерке, хромовых сапогах, с выпущенным из-под кубанки пышным чубом. Валька Каин пользовался расположением коменданта и не уступал в палачестве матерым эсэсовцам.
        Ежедневные допросы летчика он начинал так:
        — Как поживаешь, сталинский сокол?
        Грузин словно не замечал предателя.
        — Так,— свирепел Кучеренко,— презираешь? Да? Гордый? Да? Чего ж тогда ты в плену, горный орел? Тоже ручки выше башки задрал, когда смерть в глаза посмотрела?
        Молчание.
        В ход шла нагайка.
        Молчание.
        Он так и не сдался, летчик Грузин. Когда в очередной раз Кучеренко накинулся на него, он вырвал нагайку и, отделав ею спину бывшего лейтенанта, брезгливо переломил черенок.
        Наутро Грузина повесили.
        А следующей ночью Вальку Каина настигла справедливая кара. Его нашли по подошвам сапог, торчавшим из выгребной ямы.
        И без того невыносимая лагерная жизнь усугубилась донельзя. Тройные утренние и вечерние проверки, неоднократные подъемы по ночам, увеличенные нормы в каменоломне, уменьшенные пайки, наказания без малейшего повода…
        Макару дважды не повезло.
        Сначала его допрашивали с пристрастием как соседа Грузина по нарам. Немцев очень интересовало, кто расправился с их кровожадным холуем. Макар не знал этого и радовался тому, что не знал, потому что боялся однажды не выдержать под кнутом блокфюрера.
        А теперь его взял в оборот штандартенфюрер Эрик Розерт.
        Да, тот самый Розерт, некогда начальник охраны Воскресенского изумрудного прииска, компаньон Вологжанина, ротмистра гвардии его величества.

(2) Лидингенхейм.
Август 1943 года

        Он прибыл в Лидингенхейм, чтобы расследовать дело попавшегося на финансовых операциях лагерного чиновника, и был наделен самыми суровыми полномочиями. Было у него еще одно, приватное поручение. Военный комендант Парижа генерал фон Шаумберг просил его отыскать опытного ювелира.
        Знакомясь в канцелярии с картотекой, штандартенфюрер откровенно скучал. Если бы фон Шаумберг не дал понять, что дорого оплатит эту услугу, Розерт махнул бы рукой на бесконечные карточки учета военнопленных…
        И вдруг его пальцы выбили нервную дрожь. Он не поверил глазам своим, еще раз пробежал документ и заметно разволновался.
        Было от чего.
        Заключенный № 5221 Макар Андреевич Воронков, 1908 года рождения, сержант РККА. Уроженец Камнегорска. Место работы до военной службы — Свердловская гранильная фабрика.
        Неужели здесь, в этом лагере, Макарка Воронков, который должен был прийти к нему в июне восемнадцатого года в красном Екатеринбурге?
        Все сходится. Хотя… У них, русских, целые деревни носят одну и ту же фамилию. Дикари!
        Штандартенфюрер наполнил рюмку золотистым французским коньяком и тут же забыл о ней. Прошло столько лет… Замурзанный мальчишка давно взрослый человек, внешне он совсем иной… Иной, но ведь кожу он сменить не мог, а на коже шрам. Шрам на левой руке, шрам от изумруда, который пытался украсть Макарка. Такие заметки — о, уж он, Розерт, это знал!— остаются навечно.

        — Здравствуй, старый приятель!— загремел добродушный бас Розерта, едва Макар вошел в канцелярию.
        Макар узнал бы Розерта и на том свете. Такой же огромный, розовый, вот только чуток погрузневший. И по-русски говорит без акцента, Урал ему даром не прошел.
        Розерт преисполнен благожелательства.
        — Я тебя, Макарка, забыть не могу,— говорил он.— Давай руку…
        Макар, недоумевая, повиновался. Уж не собирается ли «старый приятель» поздороваться с ним?
        — Не ту, миленький, не ту,— хохочет штандартенфюрер.
        Он сам подтянул рукав полосатой куртки и увидел то, что надеялся увидеть,— бледный рубец на коже. Полностью удовлетворенный, успокоился: есть бог и он не оставил Розерта.
        — А ты надул меня, Макарка,— укорил Розерт.— Нехорошо обманывать старших. Но, как это у вас, кто старое помянет, тому глаз вон…
        — А кто старое забудет, тому два,— продолжил Воронков.
        Он ожидал гнева, но Розерт не рассердился.Sam_str_67
        — Шутишь, Макарка! Отлично! Я знал, что мы с тобой поладим. Только мы с тобой причастны к тайне, которую унес в могилу наш дорогой друг ротмистр Вологжанин… И то, что я тебя нашел, это прекрасно, Макарка!
        Макар Воронков встрепенулся.
        Вологжанин… Значит, его давно нет в живых. Но что за тайна, унесенная им в могилу?
        Розерт внимательно наблюдал за пленным, он не торопил его, пусть подумает.
        Но Макар лишь пожал плечами, и штандартенфюрер терпеливо, как ребенку, напомнил, о чем ведет речь.
        — Записка, Макарка, записка… Ну?— и он, словно школьный учитель, раздельно и четко продиктовал:— Ты должен был доставить мне в гостиницу «Пале-Рояль» записку. Записку, понимаешь? Где она?
        Записка? Какая записка?
        Это было в каком-то другом мире и было ли?
        А если было, то с ним ли, с Макаром?
        Не отводя глаз от Розерта, Макар едва сдерживал разошедшееся сердце. Очень важный секрет содержался в записке, если она через столько лет понадобилась Розерту. Что это за секрет?
        — Записку помню, ее у меня… на улице забрали…
        — Давай, Макар Андреевич,— перебил эсэсовец,— припомним все по порядку. Где тебе передал записку Вологжанин. На Воскресенском?
        — Нет, господин Розерт, он дал мне ее в ЧК. Перед допросом. Сказал, что меня все равно держать не станут, а записка вам нужна срочно.
        — Ты ее прочел?— Розерт впился взглядом в пленного.
        — Только начало. Там упоминалось ваше имя и шла речь о каком-то варианте. Да, я припоминаю: второй вариант…
        — Второй?— подобрел Розерт.— Ты уверен?
        — На память не жалуюсь.
        — А почему не прочел записку полностью?
        — Ее прочтешь,— буркнул Макар.— Я и тогда, и сейчас в иностранных языках ни бельмеса…
        — Что такое «ни бельмеса»?
        — Ну не разбираюсь… А там не по-нашему…
        — Правильно, не врешь,— одобрил Розерт.— Не должно быть по-вашему. Дальше!
        — Дальше? Владислав Антонович оказался прав, меня выпустили, какой с пацана спрос. Пошел к вам в гостиницу, хотел выполнить просьбу Вологжанина, он обещал, что вы дадите мне за это столько денег, что можно корову купить…
        Розерт кивал.
        — И не дошел… Тогда Екатеринбург урками кишел, вот и подловили они меня, керенки мамкины забрали и записку.
        — Так. А за что Вологжанина арестовали? Что ты слышал?
        — Не слышал ничего. А вот изумруды, которые при нем нашли, видел на столе у следователя. Знатные камни, скажу вам.
        Глаза Розерта расширились, налились кровью. Казалось, его сейчас хватит удар.
        — Так он был с саквояжем?!

        …Черемушник. Барскии дом. Блестящая, подрагивающая кожа взнузданного жеребца… А вот Владислав Антонович Вологжанин. Он выходит на крыльцо, в руках у него сума…
        Это и есть саквояж. В нем изумруды? Наверное.
        …Подвода медленно покидает прииск. За воротами Вологжанин останавливается, закуривает…

        — Саквояжа не видел, а несколько камушков нашли в его шинели.
        Розерт грязно выругался.
        — Ворюга дворянская! Голубая кровь! Жадность погубила!
        В один миг Макару стала ясна туманная история, в которую он попал в восемнадцатом году. Вологжанин, припрятав драгоценные камни где-то возле Воскресенского, шел на встречу с Розертом, но угодил в руки чекистов. И тогда он послал на связь его, Макара Воронкова… И теперь Розерт ищет клад, и снова Макар должен привести его к цели.
        — Ты знал, что изумруды, много изумрудов, закопаны на Рассохах?
        Пленный напрягся, весь превратившись в слух. Музыкой прозвучало для него родное название. Эвон куда подался Вологжанин с саквояжем!
        — А ты хитрый, Макарка. О, это мне нравится, так поступают деловые люди. Ты не терял записку, ты показал ее человеку, владеющему французским языком. Ты был на этом месте. Так ведь?— Розерт перевел дыхание.— Но ты вдруг испугался. Да, ты испугался. У коммунистов все общее, а ты не захотел делиться с государством. В одиночку брать не решился — ЧК по головке не погладит. Я верно говорю? Ты умно поступил, Макар. Когда мы скоро придем на Урал, поделим с тобой сокровища… Как это? По-братски. И ты богат, и я богат.
        Розерт, вернув превосходное настроение, оглушительно захохотал. Он не обманывался насчет записки. Конечно, Макарка говорит правду, она пропала бесследно.
        Ну и бог с ней, запиской. Розерт из Макара вытянул главное — ротмистр выбрал второй вариант. А это значит, изумруды в Рассохах. В этой чертовой глуши без проводника не обойтись. А Макар чем не проводник? Итак, он убьет двух зайцев, как говорят русские, угодит начальству и себе проводника обеспечит.

(3) Макарово озеро.
Июнь 1988 года

        Барометр Макара Андреевича прогнозирует точно — вместе с темнотой навалился и глухой дождь. Он разогнал комаров и заставил людей перебраться в сторожку.
        В сторожке было сухо и тепло. Макар Андреевич быстро погрузился в сон, Саня приткнулся на его лежанке с краю. Глядя в крохотное оконце, задумался о своей жизни. Получалась у него какая-то ерунда. Ничего на свете не видел, «не был», «не участвовал», «не имеет»…
        Саня не заметил, как задремал.
        Разбудил его стук в дверь. В полутьме увидел, как вышел на улицу дед Макар и почти сразу вернулся, с ним в избушку зашел высокий, плечистый человек.
        Макар Андреевич зажег свечку.
        — Э, да ты не один… Кто квартирует?— голос был Сане незнаком. Да и вошедший стоял боком, никак не разглядишь.
        — Инженера Ладыгина с «Буревестника» знаешь? Так это его паренек гостит.
        — А, это того, что за рубежом работает. Как же, рыбачили вместе не однажды, славный мужик.
        — Точно, Борис Иванович, и рыбак он мировой. Парнишка вон тоже приохотился.
        Человек, которого дед Макар назвал Борисом Ивановичем, сбавил голос:
        — Как бы не разбудить. Ему наш разговор ни к чему.
        Саня, собиравшийся встать, крепче зажмурил глаза. Ему было стыдно притворяться, что спит, но и подниматься теперь показалось неловко.
        — Да спит он без задних ног,— успокоил Макар Андреевич.
        — Стало быть так, Андреич… Странные вещи в твоей епархии происходят. Пещеру в Нечаевском знаешь?
        — Ну как же,— насторожился дед Макар.
        — Во-во,— еще глуше заговорил гость.— Ожила пещера, опять кого-то на сладкое потянуло. Кто бы это, ума не приложу. Никого не встречал?
        — Обижаешь, Борис Иванович…
        — Прости, старый, но дело серьезное. Только разбитый фонарик нам в качестве трофея достался.
        — Рискованный народ,— всплеснул руками Воронков.— В этой пещере заплутать недолго, из нее ходы аж в Черное болото уводят. Я бы не отважился туда сунуться.
        — Смельчаки,— подтвердил собеседник.— Так что не в службу, а в дружбу, Андреич. Глаз у тебя зоркий, определишь, кто и зачем в тайгу пожаловал. Это поважней будет, чем клад Вологжанина. Есть он или нет — доказать невозможно, а тут наяву державу грабят.

(4) Макарово озеро.
Июнь 1988 года

        Дед Макар после ухода ночного гостя быстро затих и лишь изредка легонько всхрапывал. А Саня, растревоженный новостью, не мог сомкнуть глаз.
        Выходит, что он и Димыч спугнули орудовавших в пещере преступников?
        Чем больше размышлял Саня, тем очевидней представлялась ему собственная вина. Ведь ничего не стоило в тот же день рассказать о встрече в пещере первому же милиционеру, так нет, приключений захотелось. Сейчас, может быть, те, неизвестные, в другом месте, как сказал этот Борис Иванович, «державу грабят» безнаказанно да радуются, что вовремя руки в ноги взяли, покинув Нечаевский лог.
        «Эх, растяпы!»— окончательно расстроился он.
        Утром, умываясь с мостков, Саня осторожно спросил Макара Андреевича:
        — Кто это приходил ночью? Или мне приснилось?
        Дед Макар внимательно оглядел мальчика:
        — Так ты не спал?
        — Спал,— убежденно заверил Саня.
        — Так, старинный знакомец,— слукавил дед.— Большой любитель рыбалки, у меня снасти держит. К слову, твой родитель его хорошо знает.
        — А как его фамилия?— на законном основании осведомился Саня.
        — Шевченко. Шевченко Борис Иванович.

uzor_200x30Далее: «Ставка на инстинкт»
Наверх: «Самоцветы для Парижа»
Назад: «Из одной войны — в другую»