ПРИИСК ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

(1) Камнегорск.
Июнь 1988 года

        В доме Ладыгиных изредка бывал чудной гость — дед Макар Андреевич Воронков. Летом он жительствовал неподалеку от Камнегорска на небольшом таежном озерце, которое так и называлось — Макарово. Там была срублена охотничья избушка. Когда наступала зима, Макар Андреевич возвращался в город.
        Жил он одиноко, замкнуто. В друзьях держал транзисторный приемник и старое двуствольное ружье.
        В тайге опытному человеку нет проблем с продовольствием, а хлеб старик печь умел. Поэтому в городе он бывал нечасто, да и то по необходимости, из-за радикулита, и шел сразу к Ладыгиным.
        В свитерке грубой вязки, в резиновых сапогах, он напоминал Сане скандинавского шкипера, только бороды недоставало. Но бороду Макар Андреевич не любил, выбрит всегда, как на строевой смотр.
        — Сил нет, матушка,— жаловался Саниной маме.— Хоть на печку полезай, разогнуться не могу.
        Мама вздыхала: еще бы, старик из озера не выходит.
        — Одно для вас лекарство, Макар Андреевич,— тепло. Зимой ведь, когда в городе живете, на боли не жалуетесь. Да бросьте вы это озеро, здоровье дороже.
        — Как бросить!— упорствовал дед.— Без меня оно пропадет. Я его и почищу, и водичку свежую пущу, оно и дышит. Как дите малое, нельзя без глазу оставить. Да и привык к природе…
        Я ведь после войны и до пенсии пыль глотал — на фабрике, где руду обогащают. Вот и надумал, когда последний расчет получил, в тайгу податься — в Рассохи. Там просторно было, прямо государство лесное, покрупнее Люксембурга. А вот вырубили тайгу под водохранилище, пришлось поближе к городу перебраться…
        Получив ниже спины укол смесью из семи препаратов, Макар Андреевич отлеживался на диване под тремя одеялами. Кряхтел, вздыхал, охал…
        Когда отец Сани бывал дома, Макар Андреевич любил с ним беседовать. В основном о международном положении, войне в Афганистане и американском президенте. Но вот уже год, как Ладыгин-старший помогает налаживать горнодобывающую промышленность в одной из развивающихся стран. И Макар Андреевич испытывает скуку. Очевидно, думалось ему так: женщины в политике не разбираются, а Саня еще не дорос.
        Так, по крайней мере, полагал Саня, наблюдая за стариком. Сегодня ему очень хотелось, чтобы Макар Андреевич обратил на него внимание. Может, он, изучивший тайгу как свои пять пальцев, бывал в том шурфе, что прячется в Нечаевском логу. А вдруг?
        Саня придвинулся к деду Макару поближе.
        — Хочу спросить вас… Это правда, что у нас находили изумрудные кристаллы величиной с полено, или выдумка это?
        Дед Макар ответил не сразу. Он поворочался, словно прислушался к своему состоянию.
        — Да как тебе сказать… Ходила молва о таких гигантах, но чего не видел, того не видел. Мне все больше мелочь попадалась. Ну, скажем, с карандаш…
        Саня весь подался вперед и почему-то перешел на шепот.
        — Вы изумруды искали?
        — Ты лучше спроси, кто их у нас не искал. Самое добычливое место было там, где сейчас Никитское кладбище. Нечаевский лог, тот весь перекопан… Самые отважные в Черное болото ходили. Э, да что там!..
        Дед Макар закатал левый рукав свитера. Обнажилась поджарая, еще недряблая рука. На самой серединке между локтем и кистью белела застаревшая, едва различимая полоска.
        — Видишь? Это следок изумруда. Немец-охранник рассадил, памятку на всю жизнь оставил. У, зверюга был! А мне тогда только десять годков минуло…

(2) Воскресенский прииск.
Май 1918 года

        — Жили мы в Камнегорске,— неспешно начал рассказ Макар Андреевич.— Отец и мать в забое руду добывали. Экскаваторов тогда еще не было, все вручную делали.
        Ну вот. Империалистическая война разразилась, отца и убило. Голодуха, денег нет, хлеба нет. Каютка наша разваливается на глазах. И надумала мамаша моя податься на изумрудные прииски: там иностранцы заправляли, кормежка вроде получше была.
        Изумруды — камни дорогие, как алмазы, во всем мире ценятся. Вот и повадились сюда из-за границы… Большими миллионами ворочала французская «Анонимная компания», еще какие-то хозяева были.
        Да, так вот. Попали мы на Воскресенские копи. Прииск, значит. Ну чисто тюрьма! Высокий забор, колючая проволока, у ворот вооруженные охранники, кто не понравится — тут же на мушку. Случалось, и убивали. И ничего им за это не было, еще и наградят хозяева.
        Поставили мать мою шурфы бить. Тяжелая, неженская работа, да куда денешься, ребятишки и те при деле состояли: выбирали из сланца самоцветные камушки. Руки у каждого в холщовых варежках, крепко завязками стянуты, это чтобы соблазна не было изумруд припрятать. Лопаточками подбрасывают найденный камень на середку лотка, там специальное отверстие, а под ним жестянка.
        Попробуй-ка прозевать самоцвет — тут же получишь затрещину от француза-надсмотрщика, который над тобой сверху сидит, как богдыхан китайский. Его в свою очередь караулит другой надсмотрщик, а того третий. И все между собой грызутся.
        После революции уже дело-то было. Царя нет, а порядки теми же оставались. Это потом новая власть потихонечку начала прибирать прииски к рукам, а сразу не получилось — приисков много, за всеми приказчиками да управляющими не углядишь.
        Помню, сижу я над лотком, лопаточкой деревянной орудую. Рядом такие же мальцы в сланцах копаются. Они привычные, а я только втягиваюсь в работу. К обеду глаза притомились, голова кругом идет… И не заметил, к своему несчастью, один махонький камушек. Они, парень, в первородном виде блеск не всегда дают, так, зелень и зелень. А бывает, совсем тусклые самоцветы, да еще слюдкой прихваченные… Тут мастерство гранильщика требуется, камень и заиграет, грани засветятся, оживет красота невозможная.
        Да, так вот… Не углядел тогда камушек, а надсмотрщик заметил это, коршуном со своего насеста кинулся, раскричался:
        — Вор! Маленький вор!
        Они все по-нашему наловчились, что французы, что немцы; бойко Sam_str_29говорили. На крик прибежал начальник охраны Розерт — глаза бешеные, руки-грабли ходуном ходят. Не разбираясь, схватил тот злосчастный изумруд и выше варежки по моей руке и чиркнул словно ножом…
        Много ли мне, заморышу, надо? Сознание потерял.
        Когда очнулся, вижу: из раны кровь хлещет, больно. Заревел благим матом. Люди обступили, мать тут же, тоже ревет…
        О случае этом узнали в Камнегорске. Приехал оттуда милиционер, арестовал начальника охраны. Что уж там было, не знаю, но через неделю Розерт вернулся и больше ни на кого не кидался как цепной пес, отбили охотку. Спасло его то, что был он германским подданным.
        С того дня с рабочими стали лучше обращаться, а управляющий Вологжанин начал даже здороваться с нами. Испугались, видно, что прогонят их с советской службы, а к тому шло — обыск у них за обыском.
        Руку мать втираниями да заговорами лечила — толку нет. Рана гноится, рука пухнет. Какие в ту пору медики, фельдшер — и тот далеко. Это я сейчас к твоей мамке бегу, а тогда…
        Порой мне думалось, что умру.
        Однажды Розерт с Вологжаниным принесли заморскую мазь. Розерт при этом был отца родного добрей, а Вологжанин предложил называть его по имени-отчеству — Владиславом Антоновичем.
        Мазь помогла. Опухоль исчезла, но рана не заживала.
        Потом Розерт неожиданно уехал с прииска, и я подумал, что больше никогда не встречусь с ним.

(3) Воскресенский прииск — Екатеринбург.
Май 1918 года

        Народу на прииске стало меньше, многие в старательские артели подались. Попался как-то я на глаза Вологжанину. Он мне почему-то обрадовался.
        — Как поживаешь, Макарка? Покажи руку.
        Ловко размотал тряпицу на моей ране, поморщился.
        — Худо, Макарка, загнивает,— покачал головой Владислав Антонович.— Смотри, как бы заражения не было или гангрены,— верная смерть. Ты вот что… Завтра еду в Екатеринбург, собирайся, покажу тебя профессору.
        Скажи, как хитро он ко мне подъехал. Я ведь городов никогда не видал, кроме Камнегорска, а он что за город! Опять же рука побаливает, а вдруг случится эта самая… гангрена. Ну и согласился. Вологжанин и пропитание мое на себя брал. Поеду!
        К вечеру собрался в дорогу, нищему собраться — подпоясаться. Мать свою кофту старую дала, несколько бумажных керенок в потайной карман зашила. Вот и все сборы. Не терпится мне, а время как на грех на костылях ковыляет.
        Болтаясь без дела, вышел на барский дом, в котором проживал Вологжанин. Смотрю — конь в упряжке стоит, удивился, куда это собрался Владислав Антонович на ночь глядя?
        Жду в черемушнике, что дальше будет. Вот стукнула дверь, вышел на крыльцо Вологжанин, в руках у него какая-то сума. Без меня, что ли, уезжает в Екатеринбург? Ну и ладно, я не напрашивался.
        Уехал управляющий, а мне неспокойно, обида берет: сам уговорил и не взял.
        Только окарался я, никуда он не делся, утром как ни в чем не бывало заглянул в нашу землянку, веселый такой — редко это бывало. И, что меня удивило, небритый, это на него не походило, в грязных сапогах.
        — Готов? Ну с богом, прощайся с мамкой.
        Мать в слезы, впервые меня так далеко отправляет. А может, чуяло материнское сердце, что не следовало мне ехать. Но я ее слезам не придал значения, телок несмышленый.
        Сколько мы времени добирались до Азиатской, не упомню, но долго. Сначала Камнегорск проехали с его разрезами, потом деревни потянулись, одна на другую похожие. Солнышко уже высоко стояло, когда прибыли на железнодорожную станцию.
        Азиатская — станция большая, через нее поезда в Сибирь идут. Дома каменные, паровозов много — я их впервые увидел. Мимо экспресс промчался, до чего огромен, дым до небес, искры во все стороны, а голос — не приведи господь!
        Тебе, Александр, такие машины видеть не довелось, сейчас все больше тепловозы да на электрической тяге. А я как на духу скажу: перепугал меня паровик, экое страшилище!
        Вологжанин коня у богатого мужика оставил, старыми знакомыми оказались. У него одежду свою сменил на солдатскую. «Чтобы не ограбили»,— пояснил, я и поверил, наслушался, что в городах жулик на жулике сидит и жуликом погоняет. У кассы народов — жуть, но Вологжанин взял ее штурмом. Кто из крестьян с солдатом связываться станет!
        Закусили мы из котомки Владислава Антоновича хлебом да салом и ждем поезд из Сибири. Пригромыхал такой же огромный экспресс, и отправились мы в славный город Екатеринбург.
        В поезде мне понравилось, укачивает. За окном вагона столбы и дома мелькают. Под стук колес и прикорнул. И сон привиделся, будто бегу я по Нечаевскому логу, а за мною Вологжанин со своей сумой гонится и паровозным голосом трубит: «Отдавай изумруды, маленький вор!» Догнал он меня, за плечо рванул…
        Проснулся, сердце разрывается от страха. Вологжанин за кофту меня трясет:
        — Приехали, Макарка, Екатеринбург.
        Гляжу из окошка: людей толпы, все с узлами, котомками, торопятся как на пожар. А паровозы так и снуют, чуть людей не давят.
        Владислав Антонович обрядился в потрепанную шинель.
        — Теперь будь настороже,— сказал он.— От меня не отставай, глаза по сторонам не пяль. Будет кто мной интересоваться, отвечай, мол, дядя Силантий. Силантий Воронков.
        Зачем это ему понадобилось, не знаю, а спрашивать не решился. Силантий так Силантий, от меня не убудет. Больше думаю о том, как бы не отбиться от Вологжанина. Екатеринбург не Воскресенский, не Камнегорск, тут заблудишься — пропадешь.
        Так и попал я впервые в большой город.
        Макар Андреевич то ли от лекарства, то ли от воспоминаний порозовел, помолодел, глаза его заблестели.
        — Ну, Александр, спасибо, не дал скучать. Знаешь что… Если я тебе не очень надоел болтовней, прихоДи ко мне на озеро. Придешь? Там и расскажу про городские свои приключения. А сейчас — пора мне.

uzor_200x30Далее: «В подземном лабиринте»
Наверх: «Самоцветы для Парижа»
Назад: «Случай на практике»