Возраст памяти

1

Вот и наше поколенье,
В мир пришедшее в войну,
Повергается в волненье,
Заприметив седину.

Все тревожней стуки сердца,
Будто кто его загнал,
Это знать дает из детства
Первопамяти сигнал.

И другой причины нету.
Да, военный год
Далек.
Но никак
Не канет в Лету
Иждивенческий
Паек.

Как же было?
Время, дай мне
Туго скрученный клубок,
Чтобы, прикоснувшись к тайне,
Я припомнить точно
Смог
Час один из жизни давней.
Сумрак в рубленой избе.
Светит месяц
Из-за ставня,
Намечая путь
Судьбе.

Как примета всенародной
Неожиданной беды —
На столе, сырой и плотный,
Хлеб с добавкой лебеды.

Брат с двенадцати в забое,
Мать из цеха, чуть жива…
Вот откуда мы с тобою.
Вот какого мы родства.

Память.
Нет вернее средства
Разглядеть порой ночной,
Что мы тоже,
В раннем детстве,
Были мечены
Войной.

2

И видится снова картина:
Толпимся на ранней заре
У хлебного магазина
При жиденьком фонаре.
Мальчишки, старухи, мужчины,
Цыганка — вся грудь в серебре…

А в парке старинном напротив
Кругла «сковородка», над ней
Причудливы сонмы теней.
И ждет «сковородка» фокстротов.
Весь город фокстротов не против,
Но хлеб — он пока что важней.

Толпимся, и вот уж светает,
Веселое солнце взлетает.
И бабушка, ей шестьдесят
(«Да сгинут ворюги! Свят! Свят!»),
Сухою рукою хватает
Меня за тряпичный подклад.

Там карточки ею зашиты:
Ребенок, мол, что с него взять…
Наивна, конечно, защита,
Лихому жулью ли не знать,
Где верной добыче лежать.
Ишь, все поголовно обриты…

И бабушка глаз не случайно
Не сводит с кофтенки внучка,
Страх взял и меня, мужичка,—
Пугаюсь толчка и тычка.
Но эта семейная тайна
Еще не раскрыта пока.

И вдруг показалась подвода,
Дух хлеба витает вокруг.
От самого хлебозавода —
На радость честного народа
(Ты чувствуешь, недруг и друг?) —
Прет запах, горяч и упруг.

И возчик, как бог, подбоченясь,
Еще не запойный с утра:
— А ну, отвали, мошкара!..
Аж сводит от запаха челюсть,
И мы, на крылечко нацелясь,
Летим оглашенно — пора!

О, сколько минут долгожданных
Теряет толпа в толчее.
И я, как песчинка в ручье,—
Я хрупок, нет нынешних данных,
И бабушка в выкриках странных
На чьем-то вплывает плече.

И вот наконец-то прилавок,
Прилавок главнейшей из лавок,
Где гирьки затерты до блеска
И чаши весов так легки…
Теть Валя небрежно довески
Роняет с красивой руки.

Сжимает нас очередь туго.
В кошелке — пяток килограмм.
Так много? А я вам открою —
Нас восемь, работают трое.
Пускай попадется бандюга,
Задешево хлеб не отдам.

Год сорок седьмой, ты не сирый.
Недавно, но бита война.
С ударными «майной» и «вирой»
Встает из разрухи страна…
А бабушку звали Глафирой,
Графидой — считала она.

А имя старинное это
По-гречески — стройная. И,
Графида, ты бабка поэта,
Целую я руки твои,
На многие-многие лета
Отсрочив признанье в любви.

3

Копаться в мусоре задача дня?
Важнее, что ли, нет у нас вопросов?
Но разговор
С шофером у меня
Об этом шел…

От гнева розов,
Он каждый день ведет мусоровозку,
Как водят их в Москве, Баку, Свердловске…
И сколько хлеба — боже упаси! —
Народ, насытясь, утерев усы,
В бачки бросает,
Набираясь лоска…

И я, бывало,
Выносил в отходы
Засохший хлеб.
Как стыдно мне
Сейчас.
Ужели память
Бедственного года
Отшибло напрочь
Сытостью у нас.

Скоту на корм —
Батоны и буханки…
Прости наш грех,
Блокадный Ленинград!
Он не простит —
Там вопиют останки
На Пискаревском…

Страшен, как снаряд,
Летящий прямо в цель
Неумолимо,
Ржаной, пшеничный,
Ситный, золотой.
Читатель, стой,
Да погоди же, мимо
Идешь строки,
Подсказанной
Судьбой.

Мы в этот мир
Пришли не ради славы.
Вот труд, вот хлеб,
Вот счастье — на порог.
И беды Родины
Никто забыть не вправе,
Как скудный
Иждивенческий
Паек,
Которого кому-то
Не досталось
В тылу,
На фронте,
На блокадном льду…
И гибла юность,
Угасала старость.

Я по воспоминаниям бреду.

4

Потсдам, обитель королевская.
Олени бродят перелесками.

Велосипедные компании,
Ночные бары и такси.
И женский голос
С придыханием
В густых аллеях
Сан-Суси.

Прикрыв глаза, услышу даже,
Какая музыка плыла.
В шестидесятых здесь на страже
Сурово молодость прошла.

Познал я скорбную дорогу:
Все чаше пульс, короче паузы.
Он был совсем неподалеку,
Тот самый лагерь
Заксенхаузен.

Я видел это царство страха,
Вобравшее сто тысяч жертв.
Здесь даже воздух —
Память праха
Болит,
Как обнаженный
Нерв.

5

И снова год мелькнул, как станция.
Не знаю, что со мною станется.
Но в горле горечь холодка —
Вкус драгоценного пайка.
Таким он был.
Таким останется
Отныне,
              присно,
                            на века.

6

Хочу, чтоб ты, мой сын, мой маленький,
Не забывал,
Как нас с тобой под сердцем матери
Враг убивал.
Он столько в рейхе нам настроил
Концлагерей.
Он столько нам с тобой устроил
Очередей.

7

Идем по лугу, колем пятки
О высохшую лебеду.
У сына острые лопатки,
Как будто крылышки, в ходу.

О, как он мал еще и тонок,
И мне не верится пока,
Что этот мальчик, мой ребенок,
Соединит собой века.

Да что века — тысячелетья,
Непостижимые уму.
— Благословляю жить на свете! —
Шепчу я сыну своему.

Благословляю жить на свете!
И рожь качается вослед.
Есть в русских деревнях примета —
Тем дольше жизнь, чем выше хлеб.

И все-таки порой ночною
Задумываюсь иногда:
Не ждет ли сына, вслед за мною,
Паек, в котором лебеда?

8

Рефтинская заводь в осоке.
Костер догорает, искря.
Встает,
Разгораясь с востока,
Очередная
Заря.

Родные неспешные воды
Нашептывают в полусне
Про самые лучшие годы,
Которые выпали мне.

Про самые…
Лучше не может,
И лучше не будет
Уже.
И я понимаю тревожно,
Доверясь, как в детстве,
Душе,
Что есть и у памяти
Возраст,
Когда начинаешь —
Пора! —
Платить и за хлеб
И за воздух
По высшим расценкам
Добра.